|

Казимир Гурницкая: "Пишу, когда не могу не писать"

Казимир Гурницкая: "Пишу, когда не могу не писать"

Историка и поэта Казимира Гурницкая хорошо знает немало ужгородцев, ведь много лет он преподавал на историческом факультете УжНУ. Его работой была история стран Азии и Африки, а душевным порывом - стихи, в которых мог высказать все самое сокровенное.


Недавно 85-летний востоковед издал 6-ю поэтический сборник "В извечные кругу двенадцати", где, кроме лирики, можно найти эксперименты с традиционными японскими хокку и танка, а еще двуязычные стихи на украинском и на родном языке поэта, польском. О своем жизненном пути и о том, как не стареть душой, он рассказал нам в "Субботние встречи».

- Казимир Иванович, я знаю, что на вашу долю выпало немало испытаний, первым из которых был голодомор ...

- Вы правы. Я родился в октябре 1924 года в селе Шаровечци под Проскурова (ныне Хмельницкий). Село было польским и очень трудно поддавалось принудительном вступлении в колхозы. Собственно, такое наблюдалось ли не во всей стране, поэтому для того, чтобы заставить людей работать даром, по моему мнению, и был устроен искусственный голодомор. Сейчас много говорят о том, что это был геноцид украинской нации, но я убежден, что геноцид не ограничивался украинские - тогда истребляли абсолютно всех, кто проживал на территории тогдашней Украины. Помню, как незадолго перед голодом в наших краях появилось множество лошадей. Их забрали от хозяев и отпустили умирать на зимних полях, людям же строго запретили кормить или забирать себе животных. Бедные умирали с настоящими слезами на глазах, а делалось такое ужасы только потому, что советская власть хотела как можно быстрее внедрить в селах тракторы. Так же было с землей. Это же русские почему любили эти "общины", украинские и поляки взамен привыкли иметь и обрабатывать свою землю. Люди из нашей деревни, когда их начали принудительно загонять в колхозы, говорили: "Лучше умру, но на чужой земле гнуть спину не буду".Поэтому и созрела мысль убить этот дух свободы как морально, то физически. Люди действительно были спустя так напуганы, что соглашались на все, на любые рабские работы, только бы получить кусок хлеба.

- Как вам удалось выжить в те страшные времена?


- Видимо, судьба так распорядилась. Не могу передать, что мы тогда выдержали, люди были совершенно озверевшими от голода! Моя семья выжила лишь благодаря тому, что нам оставили в погребе картофель, свеклу и корову на дворе, а когда все запасы были съедены, мама стала носить в приграничных с Польшей сел полотно, одежда, обувь, другие ценные вещи, которые можно было выменять на еду. Когда закончились и они, старшему брату удалось устроиться на работу на торфрозробку - там он получал обед и кусок хлеба. Помню, после школы я шел на карьер, ждал, пока брат возвращаться с обеда и бросит мне немного хлеба, который я ловил, как щенок, в воздухе и бежал, пока не отобрали. Отец тоже продолжал работать (он был в колхозе кузнецом), поэтому для того, чтобы в силах держать в руках молот, ежедневно получал 700 граммов хлеба. Собственно, его и хлебом нельзя назвать, потому что был жмиховим, но выжить нам помог.

- После голодомора люди стали более снисходительными к новым порядкам?

- Еще бы! Знаете, страх перед голодом держит меня до сих пор, это ужас, который просто нельзя забыть. В 1934-м в нашем селе осталось много пустых домов, но людей никак не хотели оставить в покое. Начались этнические манипуляции, времена принудительных переселений. Я тогда уже учился в школе, был круглым отличником и даже пионером (правда, когда шел в костел, галстук прятал в карман). Осенью 1935-го был в составе пионерской группы встречать переселенцев и играть на барабане, но во время выступления сбился, бросил палочки и убежал. Не знаю, может, это и стало началом недоброжелательного к нам отношение, но с тех пор на мою семью посыпались проблемы. Еще до того случая, обвинив в кулачестве, вывезли на Полтавщину нашу тетю, потом на рассвете постучали и в отцу дверь.Это была зима 1936-го: нас повезли "на Дон", в село Табаевка Северско-Донецкого (ныне Луганской) области, где жили сами россияне. Поскольку я учился только на польском, то, конечно, русский понимал слабо. Отношение новых односельчан к нам было очень недоброжелательным, в школу нужно было идти аж 6 километров. Помню, весна в том году наступила так стремительно, что, возвращаясь полем из школы, я еле вытаскивал из болота сапоги, наконец потерял их и босиком уже затемно добрался до деревни. После того заболел воспалением легких, и мама самостоятельно (никаких врачей в селе не было) долго лечила меня липовым цветом. А когда выздоровел, сказал: в школу больше не пойду. Собственно, к тому времени родители и сами поняли, что жить в этом чужом краю им не под силу, и решили бежать к тете на Полтавщину.

- Там было легче?

- Несравненно. В селе Кошмановка, куда мы приехали, было аж 3 колхозы. Нас поселили в бывшую кулацкую дом. Так бежали с Дона с пустыми руками, то долгое время спали только на соломе, зато здесь было сытно, отец имел работу, и люди к нам относились хорошо. Бывало, мама тогда частенько обвиняла меня в том, что я не лакомый работать руками, но папа строго запретил ей меня трогать, мол, "он у нас другой, пусть учится". Обучение у меня шло тяжеловато, ведь школа была украинской и я не всегда понимал школьную терминологию. Учительница, увидев в табеле, что раньше я был отличником, решила приставить ко мне помощника, который бы помог мне овладеть украинским. Им вызвалась стать дочь директора школы, очаровательная девочка, которая не только за полгода до-моглася того, чтобы у меня опять были хорошие оценки, но и стала музой, которой я посвятил свои первые стихи. К сожалению, и девочку, и ее родителей од-ного дня забрали в неизвестном направлении (это было для меня таким ударом, что долгие годы я не мог написать ни поэтической строки), а впоследствии, придя домой, я не застал там и своего папы . Его также забрал "черный ворон", объяснив это двумя словами - "враг народа", а когда мама поехала с отцовскими вещами в Полтаву, сказали: "Мотай отсюда, пока и тебя не убрали!".

- А потому ваша семья никогда не пыталась отыскать отца следов?

- Понимаете, это стало возможным лишь после XX съезда КПСС, на котором репрессированных подвергли реабилитации. Тогда мать направила запрос, и нам сообщили, что в список реабилитированных попал отец, который якобы умер в 1943 году. Позже, уже во времена перестройки, я попытался найти больше информации, понимая, что тогда всем родственникам отвечали: "Умер во время войны", пытаясь таким образом скрыть настоящее количество репрессированных. Я написал в полтавское управления КГБ, откуда снова ответили, что такой-то умер в лагере 1943 года от гастрита, а задержали его на сахарном заводе за антисоветскую агитацию. Мне это было странно, ведь мой отец никогда не работал на сахарном заводе, поэтому я начал искать дальше, отправляя в отделы КГБ запросы с просьбой проверить людей по фамилии Горницька (отец был малограмотным, поэтому мог польскую историческую букву "в" перевести как "о "). И действительно, уже проживая в Ужгороде, получил ответ, что Иван Павлович Горницька был расстрелян за участие в польском подпольном военном группировке 22 сентября 1938. Конечно, никакое группировки на территории Советской Украины не действовало, даже КГБ признало, что обвинение было безосновательным. Просто в те времена происходило систематическое истребление поляков призывного возраста, и мой отец попал в ряды тех, кого смела сталинская машина репрессий. Тогда, готовясь к 4 раздела Польши в 1939 году, ликвидирован и почти всех учителей моей школы в Шаровечци - их расстреляли в ночь с 4 на 5 мая в честь дня рождения Карла Маркса.

- Знаю, что после этих испытаний на вас ждали еще долгие годы войны.

- Да. Шел я на войну без особого пафоса, добровольно-принудительно. Мама в то время была у сестры в Казахстане, я ей написал, чтобы пока домой не возвращалась, а сам решил, что поскольку Германия пошла войной против славян, то и я, как славянин, должен идти воевать.Хотя не имел еще и 17 лет, попросился добровольцем в Советскую армию. Начал службу курсантом-минометчиком, но затем был с несколькими другими "иностранцами" отчислен в строительный батальон, в составе которого рыл в 40-градусные морозы окопы под Сталинградом. Так, сначала будбативцем, потом связистом со штабом инженерной группы войск 3-го Украинского фронта, которая позже специализировалась на строительстве переправ и мостов и разминировании полей, я добрался до Австрийских Альп. Если вы думаете, что это была не тяжелая и не слишком опасная работа, то глубоко ошибаетесь. Дважды я чудом спасался от смерти: однажды прямо передо мной упала, но не розибравалася бомба, второй раз в Будапеште задержал командир, и я не успел сесть на паром, который через несколько минут подо-рвался на немецкой магнитной мине посреди Дуная.

- Ужгород вы тоже впервые увидели во время войны?

- Нет, сюда приехал уже 30-летним мужчиной с женой и маленьким сыном. Понимаете, после войны мне всегда казалось, что я должен вернуться к учебе, получить высшее образование и профессию. Поэтому я, параллельно работая на железной дороге, окончил вечернюю школу и отправился в Ужгород, где не так давно открылся молодой, но перспективный, как мне тогда казалось, университет. Жену Каролину с сынишкой пришлось оставить в гречневой под Хмельницким - она меня отпустила лишь с тем условием, что, когда получу профессию, мы поменяемся и я также дам ей возможность получить образование. Честно вам скажу, мне было абсолютно все равно на каком факультете учиться, только был гуманитарным. А историко-филологический наконец выбрал потому, что не надо было сдавать экзамен по иностранному языку, который после 15-летнего перерыва боялся провалить. Учеба мне давалась хорошо, но жилось в те времена довольно трудно, потому что не получал стипендии. На втором курсе ко мне приехали жена с сыном-первоклассником. Они были в таком восторге от Ужгорода, решивших окончательно поселиться рядом со мной. Денег не хватало катастрофически, но благодаря упорному труду и удачи нашей семье удалось постепенно наладить жизнь.

- Как родилось ваше увлечение Востоком?

- Случайно. Когда мне предложили преподавательскую работу, у руководства факультета раз созрела идея иметь своего преподавателя по предмету "История стран Востока". Каждые 4 года я ездил на семестровые стажировки в Институт стран Азии и Африки при МГУ, знакомился с материалами и слушал лекции, которые позволили совершенно с другой стороны взглянуть на эти далекие и совсем не понятны для нашей ментальности страны. Помню, первые 5 лет преподавательской работы почти не спал, ибо курс был огромный, рассчитанный почти на 400 часов, а литературы мало. На днях искал материал, а ночами писал лекции - до сих пор не понимаю, как сумел выдержать такое безумное нагрузки!

- А как между тем вы смогли выделять время для поэзии?

- О, без поэзии уже просто не мог! Помните, я рассказывал, что не написал ни строчки сколы увидел, как из Кошманивськои школы забрали моих учителей, в частности маленькую одноклассницу-музу? Но однажды в Ленинграде студенты-поляки подарили мне книгу со стихами выдающегося польского поэта 20-х - нач. 50-х годов Константы Ильдефонса Галчинського, лирика которого так смутило душу, что я уже не мог сдержать своего желания писать. С тех пор издал 6 сборников, начиная с "Права на вечное беспокойство" в 1963-м и заканчивая текущей "в извечной кругу двенадцати". Собственно, это должна быть 7-я сборка, ибо случилось так, что одну я просто углу-рвал, будучи оскорбленным несправедливой рецензией и заключением редактора "не печатать".

- Вы стали известным в кругу ученых благодаря книге о репрессированного востоковеда Агафангела Крымского. Не боялись писать на такую тему?

- Боялся. Хотя Крымского и реабилитировали после того XX съезда, предпринимались попытки его ревизии. До 70-х об этом выдающемся ученого и путешественника вообще мало кто знал, изданные в 20-х годах работы были спрятаны в книгохранилища, и историки не имели к ним доступа.Мне посчастливилось найти его работу по истории Турции в университетской библиотеке, которая унаследовала многие издания от бывшей епископской резиденции, поэтому имела большое количество старинных. Начал искать другие работы Агафангела Крымского, объездил весь Союз в поисках сведений об ученом и его семью и наконец в 1971 году издал в Киеве монографию "Крымский как историк". Работа имела значительный резонанс среди тех, кто интересовался Востоком и немного знал о Крымского. А через несколько лет московское издательство "Наука" предложило мне написать книгу в серии "Русские путешественники на Востоке". Под названием "Агафангел Ефимович Крымский" она вышла в 1980 году, завоевав республиканскую премию за лучшую книгу года по линии высшей школы.

- Вы столько рассказывали студентам о далеких странах, а сами хоть раз путешествовали?

- Увы, нет. Очень бы хотелось, конечно, увидеть хоть какую-то из стран, о которых я рассказывал, но мечтам моим не суждено сбыться. Собственно, это не главное, ведь мечта у человека как раз и должна быть недостижима, чтобы всегда было чему стремиться.

- Знаю, что на сборнике "в извечной кругу двенадцати" вы останавливаться не собираетесь и уже готовите новое издание.

- Действительно, в моей тумбочке лежит такое количество неопубликованных стихотворений разных лет, можно составить еще не одну книгу. Готова рукопись романа польским языком, почти закончена новая стихотворный сборник "На лепестках сакуры", которая могла бы, кажется, удивить всех, кто увлекается красным словом (вот только средств для того, чтобы эти книги увидели свет пока нет). Должен признаться, что без стихов я уже не могу, это они держат меня в живых. Складываю их преимущественно на рассвете (иногда они мне даже снятся!), А днем записываю навеянное. Пишу, потому что просто не могу не писать!




...